Edward Skeletrix: разум как шедевр
В абсент-баре в Лондоне артист Edward Skeletrix рассказывает Кэссиди Джордж о том, как «получил отмену», о недвойственности и о своём новом фотоальбоме Body of Work.
В абсент-баре внутри Музея диковинок Виктора Уинда в Лондоне Эдвард Кинг Басс IV заказал единственные две вещи в меню, которые не были абсентом: шот водки и сэндвич с жареным сыром. Я с восхищением смотрела, как он, не поморщившись, опрокинул тёплое дешёвое пойло, а потом принялся за свой жирный, разваливающийся сэндвич — в одной красной перчатке. Мы сидели на бархатных креслах в баре-гостиной в окружении стеклянных витрин, набитых вперемешку никчёмными безделушками и историческими артефактами: например, пластиковая Свинка Пеппа в паутине стояла рядом с черепом вымершего животного. Это казалось самым подходящим местом, чтобы поговорить с Бассом о его работе, которая тоже разбирается с нашими отношениями с отталкивающим, тревожным, жутким и гротескным.
В музыкальном мире Басс известен как Edward Skeletrix, хотя подростком он начинал делать биты под именем «Cight», что привело к коллабам с рэперами вроде XXXTentacion (который посмертно появляется на его последнем релизе). Позже Басс запустил бренд Syckli, а в 2023 году придумал алиас Edward Skeletrix, который представил через продуманную кампанию с «хлебными крошками» на разных медиаплатформах — в постах, связанных хэштегом #Edwardskeletrix. Больше всего внимания Басс уделял TikTok, где выкладывал короткие клипы видеоарта. В то время 15-секундный ролик фактически перестраивал весь наш социальный порядок, становясь главным средством коммуникации для культуры, политики, бизнеса, отношений и самовыражения.
Хотя его повсеместно записывают в рэперы, Басс — ворлдбилдер, чья практика охватывает бесчисленные медиа. Помимо живописи и фотографии — которую он в основном снимает на таймер — Басс ставит и цифровые, и аналоговые перформансы. В последние годы живые перформансы физически обострились: однажды Басс бросил в толпу куртку за $20 000, из-за чего в зале начались драки. В другой раз он поместил себя в прозрачный ящик с прорезанной в нём дырой. Фанаты «пытались его поджечь», по словам артиста, забрасывая горящие клочки бумаги внутрь, где он сидел. Помимо его присутствия в Twitter, последним цифровым перформансом Басса стала постановочная «отмена»: он попросил разных людей выложить про него в сеть порочащие «показания».
Учитывая, что Басс превратил троллинг в художественный медиум, я шла на интервью с огромным подозрением и мысленно готовилась стать инструментом в постановочном взаимодействии. К моему удивлению, он показался мне глубоко искренним и серьёзным человеком и ответил на все мои вопросы без видимого намёка на иронию. Я думала, что главным поводом для нашего разговора будет его тогда ещё предстоящий лондонский перформанс «Commerce of Desire» 2 мая, но он снова меня удивил, рассказав, что перед этим выпустит альбом под названием Body of Work. В этот визуальный проект, где каждой песне соответствует работа или фотография, вошли коллаборации с такими артистами, как Mowalola, Pol Taburet, Slime Dollaz и North West — по слухам, по её собственной просьбе.
Если Playboi Carti и вдохновлённые им артисты фактически деконструировали традиционные нарративы, структуры и техники написания песен в современном рэпе — сведя форму к сырой эмоции, текстуре и инстинкту, — то работа Басса предлагает интересный ответ на вопрос, что будет дальше. Подходя к делу со стороны саунд-арта и спокен-ворда, он возвращает в этот знакомый экспрессионистский каркас концептуальное, интеллектуальное измерение — через новаторское использование сэмплов и дисторшна. Многие его треки разворачиваются скорее как пастиш-скиты, чем как обычные песни. И хотя чаще всего в его работе обсуждают её жуткость, в Body of Work есть и мазки мягкости и красоты — особенно на таких треках, как «정말많이정들었어요! I'm So Attached», и на шести песнях с небольшими вариациями одного и того же названия: «Art is Sucking the Life Out of Me».
До нашей встречи я в основном считала Басса артистом, который разбирается с тем, как современные формы медиа влияют на человеческое поведение и отношения. Теперь я поняла, что главный фокус и медиум Басса — его собственный разум.
Ты в последнее время записал несколько интересных видеоинтервью — что происходит, тебе просто захотелось поговорить, или это твоя новая форма искусства?
То, которое «Well Well Well…», я не собирался делать, пока мой сосед по квартире не сказал, что убьёт меня во сне. Не знаю, видела ли ты что-то из этого, но мне нужно было публично разорвать связи. «Office of Miracle» — это документалка, над которой я работал с Харли [Шаманди], но в итоге это оказалось больше его проектом.
Я видела твой комментарий на YouTube, где ты написал: «всё, что я говорю, вырывают из контекста». Но креативным директором «Well Well Well…» был ты. Мне стало интересно, не комментарий ли это на тему того, как строится нарратив. Все думают, что всё, что ты делаешь, — это какой-то перформанс или критика. Никто не может понять, когда ты искренен... вообще.
Знаю, знаю, знаю. Мне это даже нравится, но это ещё и как мальчик, который кричал «волки». Что бы я теперь ни сказал, люди будут гадать, серьёзно ли я, — и это даже интересно. Но тот комментарий я писал на 100% серьёзно. А Харли, режиссёр, теперь мой менеджер — он классный.
Очень многое в твоей работе — про реакции людей и про то, чтобы ничего не объяснять. Интервью — это, понятно, когда тебя просят объяснить себя, так что я понимаю, почему это не особо вписывается в твою практику.
Это моя тема. Я люблю реакции, хоть позитивные, хоть негативные. Я не читаю истории и не слежу за сюжетами, где всё выдумано. Я люблю настоящую, сырую хуйню.
Спорт для меня — это круто, вообще всё соревновательное, потому что никогда не знаешь, кто победит и что произойдёт. Мне неинтересно то, что фейковое. Это лицемерно, потому что я делаю много всего, что основано на перформансе. Я не про фейк в этом смысле — я просто люблю непредсказуемость.
Я люблю настоящую, сырую хуйню.
Твой Twitter, например, — это отдельный арт-проект. Сказал бы ты, что там важнее реакции людей, чем то, что ты на самом деле говоришь?
Что-то из этого просто троллинг, но иногда я говорю то, что для меня много значит. Я же только что сам себя отменил, да?
Ты попросил кучу людей выложить в сеть то, что порочит твою репутацию, так?
Там много разных частей. Люди верят всему, что слышат! Чтобы «отменить» себя, я попросил людей наговорить хуйни, которая вообще неправда. Цель — дать этому просто быть и не реагировать. Не защищать свой образ — это форма медитации.
Не защищать свой образ — это форма медитации.
В одной из тех документалок ты упомянул, что любишь Экхарта Толле. Многое из этого связано с его учением, да?
Я не какой-то просветлённый человек, но сейчас очень интересный период в моей жизни. В какие-то дни я думаю, что хочу захватить мир, а в другие хочу покоя. Люди всё время говорят: «Эдвард так много себе противоречит». Быть человеком — это противоречие. У меня бывают мысли, что всё это нихуя не важно — что искусство вообще не имеет отношения к моей жизни, это просто игра. Другая сторона говорит, что искусство — это всё. И это просто качается туда-сюда, туда-сюда. Люди видят это в реальном времени.
А прямо сейчас ты чувствуешь, что искусство — это всё или что искусство не важно?
Это переключается раз 50 за день.
Какой-то опыт в твоей жизни сделал тебя таким?
За два года до ковида, но сильнее всего во время ковида, у меня был психоз. Я не очень знаю, как это назвать, но для меня это был ад. Я так сильно страдал. Ради чего? Я не бедный, физически со мной всё в порядке, у меня нет никаких болезней. В жизни всё было хорошо. Но я страдал ментально, в своих мыслях. У меня была навязчивая картинка, как моему отцу стреляют в лицо, и она крутилась у меня в голове по кругу, и это пугало меня до усрачки. Иногда всё выглядело странно, даже когда я просто смотрел людям в лица — что-то было не так. С момента, как я просыпался, и до момента, как засыпал, я был в этой странной реальности. Мне выписывали таблетки, я ходил на терапию, и ничего не работало. Я знал, что должен разобраться сам. Я зашёл на YouTube и вбил «Как перестать быть в депрессии». Вылезли видео Экхарта, и я подумал, что это херня. Но я продолжал страдать и продолжал кликать на эти видео и смотреть лекции, каждый день, целыми днями. Это реально работает. Работает! Поэтому я так на этом и сижу.
Мне выписывали таблетки, я ходил на терапию, и ничего не работало. Я знал, что должен разобраться сам.
Мне тоже некоторые лекции на YouTube помогли куда больше, чем любые традиционные методы лечения. Как только понимаешь, что, меняя мысли, ты меняешь реальность, — ты свободен. Иначе чувствуешь себя совершенно беспомощным и становишься жертвой собственных эмоций.
Ты раб.
Все знают, что ты работал в психиатрическом отделении, а потом ушёл, чтобы сосредоточиться на своём бренде. Но этот психоз случился уже после того, как ты ушёл, а не в период, когда ты там работал, так?
На самом деле всё началось с иррационального страха самому стать психически больным — из-за всех людей, которых я видел каждый день. Я начал зацикливаться на том, что не хочу закончить так же. Ты притягиваешь то, о чём думаешь, а думал я именно об этом.
То есть ты сманифестил свой самый большой страх?
А ещё мой папа, когда я был младше, часто говорил о шизофрении.
У него она была?
Нет. Он вообще семейный врач в Олбани, штат Джорджия, — это фермерские земли. Там ничего нет.
Мне очень интересно, каково было расти в Олбани, Джорджия.
Я ходил в школу с реально такими районными пацанами. Было нормально. Я не был изгоем — это не то слово, думаю, я немного аутист, — но я не понимал, как с ними взаимодействовать. Не догонял. Я бы даже не сказал, что это потому что я аутист, мне просто кажется, что эта культура —
Очень специфическая. Мне кажется, на Юге это часто про то, чтобы соответствовать определённым представлениям, и эти представления разные в белых и чёрных сообществах, так? Я бы предположила, что если ты не натурал, не крутой, не занимаешься спортом…
Ты понимаешь, о чём я! Да, мне говорили: «Ты разговариваешь как белый». [смеётся]
Могу представить, что интерес к искусству тоже не помогал.
С этим было не нормально! Я занимался спортом, так что мне было не так плохо. Я был просто тихий, особо ничего не говорил. Я играл в баскетбол и всё такое, но это было просто не моё. Я не любил школу, так что находиться там бесило. Я приходил домой и заходил в игру — вот там я и общался с людьми. Я толком не выстроил социальные навыки до колледжа, потому что общался с людьми онлайн, а это совсем не то же самое, что говорить с людьми в реальной жизни. У них тоже нет социальных навыков, так что они говорят самую безумную хуйню, а я думаю, что это нормально.
Сейчас твоя работа кажется очень коллаборативной, и ты часто делаешь перформансы. У тебя есть студия в Нью-Йорке?
Мой процесс каждый раз разный. Я нигде не живу. Я живу в складской ячейке в Нью-Йорке. Мне вообще-то так нельзя. Я снимаю офис и складское помещение, и кровать я поставил в складском.
Ты скоро выпускаешь ещё один альбом, да?
Это вообще сюрприз-дроп. Он выходит 1 мая, за день до лондонской выставки. Это фотоальбом. Знаешь, как обычно, когда люди дропают альбом, они выбирают одну обложку? Для каждой песни я делаю отдельную картинку. Это больше как фотокнига, к которой прикреплена музыка. Но музыка тоже хорошая. Это мой любимый альбом.
Ты раньше говорил, что тебе не важно делать музыку. Это просто весело. Поэтому я в основном думаю о тебе как о художнике, а музыка — просто часть ворлдбилдинга.
Это круто, потому что тут гораздо больше риска. Я не могу просто посмотреть, что делали другие. Нет никакого шаблона. Я вообще не знаю, что будет дальше. Мы буквально прокладываем свой собственный путь. Я не говорю, что я какой-то первопроходец —
Согласна, то, что ты делаешь, в каком-то смысле беспрецедентно. Например, сделать альбом, где картинки на первом месте, — это такое табу, особенно в музыкальном мире, где все говорят: «На первом месте должна быть музыка». Но почему так лучше? Откуда эта иерархия?
Потому что музыканты трясутся над своей музыкой. Об этом я и говорю: я хочу реально подчеркнуть, что музыка — это акцент, наравне со всем остальным. Не так, что сначала музыка, а потом всё остальное. Это музыка, фотография, мода, искусство и перформанс. Это мир. Музыка — это кусочек мира. Люди, наверное, скажут: «Эдвард, ты кринжовый пиздец». Окей, нормально.
Пусть так думают. Я не принижаю их мнение. Я ценю их мнение. Но им это не нравится. Они просто говорят: «Просто выпусти ёбаный альбом, бро. Просто дропни музыку, бро». Поэтому я и сказал в том интервью: «Мне, если честно, похуй на музыку в этом смысле». Мне пришлось сказать это так, потому что музыка у людей в иерархии стоит слишком высоко. Мне пришлось её опустить, чтобы они реально увидели искусство.
Понимаешь, вот прямо сейчас, если бы ты спросила меня, в каком я состоянии, — я полностью в своём эго. Пока я это объясняю, делать искусство кажется таким важным. Оно реально очень сильно меня тянет.
Искусство — правда главная причина моих страданий, потому что оно становится моей идентичностью. Искусство — это я. Оно от меня неотделимо, и когда я чувствую, что искусство не дотягивает, я чувствую, что я не дотягиваю.
Искусство — это я. Оно от меня неотделимо, и когда я чувствую, что искусство не дотягивает, я чувствую, что я не дотягиваю.
Мне нужно спросить тебя про «Text Me». То, что ты делишься своим номером телефона и постоянно зовёшь людей тебе писать, меня реально завораживает. Артисты обычно строят максимально высокие заборы, чтобы защититься от фанатов, — и это понятно из соображений безопасности.
Никто не общается так с людьми, которые вовлечены в их искусство. Я вижу сообщения от всех, каждое сообщение и каждую картинку, которые присылают. Оно всплывает. Оно не закопано в запросах на переписку в Instagram. Я вижу всё. Меня это реально завораживает. И я могу говорить с несколькими людьми одновременно. Написало очень много людей. Понятно, что я не могу ответить каждому.
Как ты выбираешь, кому отвечать?
Просто если там что-то интересное. Вот и всё. Есть ещё один момент — когда они пишут, они оказываются у меня в контактах. Если захочу, я могу написать им всем сразу. Instagram — не лучший способ держать людей в курсе. А так я могу написать каждому из них прямо на телефон. Если Instagram меня забанит, я всё равно смогу говорить с людьми.
Даже думать не хочу, насколько дикие сообщения тебе приходят. Из одних этих сообщений можно сделать выставку или книгу.
Они безумные. Люди присылают какую-то дичь.
Тебя это когда-нибудь выбивает из колеи или тревожит? Типа, бля, вот этого я видеть не хотел?
Не особо. Я интернет-ребёнок. Я вырос, видя самые мерзкие вещи. Меня это не особо задевает, но бывает такое: окей, бля. Один чувак назвал меня оскорбительным словом — так делают многие.
Люди пишут тебе жестокие, полные ненависти вещи… как ты это для себя осмысляешь?
Это нормально, потому что у них есть представление обо мне. Они не видят во мне человека. Может, не все мои фанаты, но многие фанаты — любого артиста — видят в нём идею, а не человека со своей жизнью. Как это может меня задеть? Это даже не я. Эта идея Edward Skeletrix — это не я.
Эдвард Кинг Басс IV, моё настоящее имя, — это тоже не я. Это комбинация моего усвоенного опыта. Родители говорили мне: ты чёрный, ты мужчина, ты то, ты сё. Моя идентичность сформировалась как следствие этого. Люди нападают на усвоенную идентичность, а не на то, чем я являюсь на самом деле.
Эта идея Edward Skeletrix — это не я.
То есть ты в каком-то смысле отстранён от того, кому, как им кажется, они пишут.
Люди никогда не знают, как мысль превращается в речь. Как можно воспринимать что-то вроде жизни всерьёз? Кто-то может родиться миллиардером — самым богатым, самым красивым парнем, все девчонки его, все друзья, просто с рождения. Другой рождается в нищете в стране третьего мира, с хронической болезнью. Всё это очень случайно и хаотично. Жизнь — это почти шутка.
Если кто-то хочет назвать меня оскорбительным словом — это нормально. Я не верю в контроль.
Можешь рассказать про татуировку у тебя на шее?
Это одна из моих работ. Когда смотришь на неё, она похожа на какое-то животное, но на самом деле это ничто. По-моему, она немного тревожная, хотя в ней нет ничего явно тревожного. Мне нравятся вещи, которые дают определённое ощущение, на самом деле этим не являясь. Мою работу многие, наверное, описали бы как тёмную —
Или жуткую.
Я пытаюсь продвигать позитивные посылы — которые при этом не явно позитивные. Этот контраст, когда «бля». Это как быть непонятым. Мне нравится, когда люди что-то видят, у них возникает сильное мнение, а потом они копают глубже и находят ещё один слой.
То есть когда вещи оказываются не тем, чем кажутся, если судить по твоей первой реакции? В другом интервью ты говорил, что хочешь, чтобы люди чувствовали покой. Когда я смотрю твои видео или на твои работы, мне тревожно. Никакого покоя я вообще не чувствую.
Именно поэтому я так и делаю. Реальность жизни в том, что тёмные вещи случаются. Людей убивают и всё такое. Но что хорошо и что плохо? Чтобы обрести покой, нужно принимать всё, что происходит. Я не думаю, что что-то по своей сути тёмное, или хорошее, или позитивное, или счастливое.
Мы вешаем эти ярлыки исходя из воспитания, характера, чего угодно. Я пытаюсь это разрушить. Нет никакой реальной причины, почему что-то должно ощущаться тёмным, — есть боль и страдание, но многое из этого может превратиться в опыт и позитив.
Чтобы обрести покой, нужно принимать всё, что происходит.
То есть ты хочешь, чтобы люди бросали себе вызов и разбирались, почему им от этого некомфортно? Типа почему это твоё ИИ-видео должно вызывать у них больше дискомфорта, чем какая-нибудь компьютерная графика в «Дюне»?
Люди ходят в кино, смотрят самую ебанутую хрень и выходят со словами: «охуенный фильм». Они идут на «Джокера» (2019), где он стреляет себе в голову на сцене. Я, кстати, смотрел его на свидании. У меня уже был страх оружия, и эта сцена меня полностью выбила. Я был в шоке. Я думал, что у меня начнётся шизофрения. Но мы идём на такие фильмы, или на «Субстанцию» (2024), и говорим: «это было пиздато!» Самый мягкий человек из твоих знакомых выйдет и будет от этого в восторге.
Меня всегда завораживало и пугало то, что люди нормализуют и что находят тревожным.
Когда я проходил через тот тёмный период деперсонализации, с этим мне пришлось посидеть. Все эти вспышки образов вызывали у меня тревогу — но почему я реагирую так нутром? Почему мне вообще страшно?
Ты в итоге разобрался?
Ответа нет. Это просто обусловленность. Люди говорят мне, что это пиздец, это плохо, это странно, это безумие, — так и формируются наши личности. Когда я это понял, я такой: окей, мне это не настолько страшно. Мне просто нужно перестать так негативно реагировать на эти мысли. Они ко мне не приклеены.
Ты серьёзно смотришь на свои работы и не думаешь «это криповое»? Ты считаешь, что они нейтральные?
Ага. Я знаю, что другие считают их безумными или тёмными, но я так это не вижу. А ты? Как бы ты описала себя?
Credits
Text: Cassidy George
Photography: Edward Skeletrix
Рецензии
Рецензии скоро.